МАКШЕЕВА Наталия Вячеславовна

«РУССКАЯ ИДЕЯ» В ТВОРЧЕСКОМ СОЗНАНИИ АНДРЕЯ БЕЛОГО

10.01.01 - русская литература

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Омск - 2000

Работа выполнена на кафедре новейшей отечественной литературы

и культурологии Омского государственного педагогического университета

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Омского го­сударственного педагогического университета (наб. Тухачевского, 14).

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность исследования. В последнее десятилетие значи­тельно увеличился интерес к творчеству Андрея Белого, которое, од­нако, еще не получило адекватной аналитической интерпретации. В этом смысле симптоматично, что до сих пор исследователи обходили вниманием так называемую «русскую идею» - важнейшую состав­ляющую духовного мира писателя, определяющую индивидуальный склад и проблематику его творчества, представления о грядущем пре­ображении мира и судьбе России. Невостребованность «русской идеи» при изучении Андрея Белого определило и распространенный взгляд на его творчество, которое в работах разного рода чаще всего предстает раздробленным, фрагментарным, лишенным единой внут­ренней проблематики. Такое положение дел обусловлено, на наш взгляд, традицией восприятия произведений Белого, заданной еще в статье Ф.Степуна «Памяти Андрея Белого», который фиксировал не­стабильность, противоречивость внутреннего мира писателя. Сам Белый не раз возражал против подобной точки зрения, подчеркивая наличие духовного ядра, чей отпечаток несут, по мнению художника, все проявления его творческого дара.

Предмет исследования. Анализ публицистических, литературно-критических текстов, поэзии и прозы Андрея Белого преследует опре­деленную цель восстановить единую картину мира писателя, нервом которой была «русская идея». С этим связаны и конкретные задачи исследования: определить сущность «русской идеи» в трактовке ху­дожника, его взгляды на особенности русского национального харак­тера., выявить интуиции Белого о возможности будущего для России, его представления о путях и способах преображения бытия.

Научная новизна исследования состоит в том, что публицисти­ческие, литературно-критические, художественные произведения Бе­лого «Пепел», «Серебряный голубь», «Петербург» впервые рассмат­риваются кик целостный метатекст, имеющий единую смысловую ос­нову - «русскую идею». «Русская идея» предстает в творчестве Белого как христианская идея внутреннего воскрешения личности. Ее изуче­ние позволяет увидеть укорененность писателя в традиции русской литературы и русского философствования. Кроме того, анализ насле­дия Белого с точки зрения «русской идеи» помогает проследить меха­низм воплощения положительного идеала в текстах писателя, реали-шцкю общесимво.'шс гской установки на преображение жизни.

Основные положения, выносимые на защиту:

1. «Русская идея» для Белого не идеологом а и не философема, а выражение мешальности русской нации. Она является центральной в творчестве Андрея Белого.

2. Истина, в понимании Белого, не дана, а задана человеческой душе, устремленной к новым горизонтам бытия. Русская душа, хри­стианская по своей природе, является залогом преображения мира в 1рядущем.

3. В художественных произведениях Белый изображает не само рождение нового, а лишь духовный импульс, возникающий в момент слома привычных основ существования.

4. Осознание внутренней «нищеты», обусловливающей «движе­ние» человеческого духа к поиску неведомого идеала, важнейшая тема «Пепла».

5. В «Серебряном голубе» Белый показал, что только при ус­ловии восстановления целостности личности, осознающей нацио­нальную жизнь сокровенной бытию собственной души, возможно преодоление раскола между «Востоком» и «Западом» в меитальности русского человека.

6. «Прыжок над историей» Белый связывает в «Петербурге» с откровением человеческого сердца, которое именно в .этот момент по­рождает внутренний ритм бытия, преодолевающий инерцию «вечного возврата» в социальной истории.

В основе исследования лежит историко-литературный метод с элементами семиотического и кул ьтур о л отческого анализа. Творче­ство Андрея Белого исследуется в контексте мировоззренческих иска­ний его современников, при трактовке «русской идеи» учитывается своеобразие духовного склада русской культуры. Мы пытались по­стичь взаимосвязь символических деталей текста, их взаимоотраже­ние в уникальном космосе творений Белого. Такой подход соответст­вует взглядам самого писателя, который считал, что адекватное про­чтение текста возможно только при учете динамики его отдельных деталей, особом ракурсе их преломления в «интуиции восприятия це­лого»¹. Установками самого Белого, полагавшего, что для открытия «Лика творчества» нужно воспринимать все написанное художником в разные периоды жизни как единый текст², объясняются наши сопос­тавления художественного и публицистического творчества без опо­ры на хронологический принцип.

¹ См.: Авторское предисловие к сборнику «Стихотворения». Берлин. 1923, С.6. ^: Там же. С.7.

Структура работы. Диссертация состоит из введения, четырех глав и заключения. Первая глава историко-философская. В ней обос­новывается связь мировоззрения Белого с <фусской идеей», показано ее значение в биографии писателя и в его публицистическом творче­стве. Во второй главе дан анализ «Пепла». Через учет своеобразия композиционного построения сборника, особенностей его лейтмо-тивной структуры мы пытались приблизиться к смысловому ядру тек­ста. Третья и четвертая главы посвящены двум романам: «Серебря­ному голубю» и «Петербургу». Здесь выявляются ключевые образы, проясняющие представления Белого о судьбе России. В «Заключении» обобщены основные итоги работы, показано движение художествен­ной мысли Белого от «Пепла» к «Петербургу», делается вывод о пло­дотворности выбранного подхода к творчеству Белого.

Апробация работы. Основной корпус диссертации обсуждался на заседании кафедры новейшей отечественной литературы и культу­рологии Омского педагогического университета. Отдельные положе­ния настоящего диссертационного исследования излагались в ходе выступлений на научной конференции, посвященной Ф.М.Достоевс­кому (Омск, 1995), «Славшских чтениях» (Омск, 1997, 1998), на ре­гиональном симпозиуме «Национальный гений и пути русской куль­туры: Пушкин, Платонов, Набоков в конце XX века» (Омск, 1999).

Практическая ценность работы. Материалы и результаты ис­следования могут быть использованы при чтении лекционных курсов и проведении практических занятий и спецсеминаров по русской ли­тературе начала XX века, при чтении спецкурсов, посвященных твор­честву Андрея Белого, русской поэзии и прозе Серебряного века.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИИ

Во Введении обосновывается тема диссертации, отбор художе­ственных произведений для анализа, определяются цели и задачи ис­следования. Здесь кратко поясняется вопрос о смысловом наполнении понятия «русская идея» в сознании Андрея Белого, которая была для него не умозрительным силлогизмом, а выражением глубинного сре­доточия человеческой личности в ее стремлении к «дальнему». В связи с этим мы ссылаемся на работ],! ряда авторов (З.Гиппиус, Эллиса; Л.Долгополова, Н.Барковской и др.), которые, косвенно затрагивая проблему «русской идеи» в творчестве Белого, говорили о динамизме внутреннего мира его героев, о духовном импульсе, пронизывающем художественные произведения писателя. Однако в этих исследованиях

не выявлен национальный характер важнейшей установки Белого, не определено ее значение для восприятия писателем будущего и судьбы России.

В первой главе на основе фактов биографии писателя и свиде­тельств его современников обнаруживается, что характерные черты русской натуры: стремление к идеальному, максимализм, катастро-физм мышления - в высшей степени были свойственны личности Бе­лого, который сам был одним из ярких носителей «русской идеи».

Соображения, высказанные Белым во многих публицистиче­ских статьях, и, в частности, в статье «Россия», позволили прояснить вопрос о соотношении идеала и реальности в сознании писателя и опровергнуть суждение Н.Бердяева, будто Белому было свойственно представление о непреодолимой бездне, разделяющей существующий мир и подлинную действительность. Белый полагал, что идеальная Россия дана как «предвестие, как давно ожидаемое чаяние, не как ре­альность». Неуловимая при взгляде на «мрак и хаос» современной жизни, Россия будущего, полагал Белый, сосредоточена в душе рус­ского человека, стремящегося к совершенной жизни, к неведомым го­ризонтам бытия. Свой взгляд на Россию Белый противопоставлял как позиции славянофилов, так и западников. Неправота первых заклю­чается, по мненшо писателя, в убеждении, что идеальная Россия уже существует в действительности, вторые же игнорируют веру русских людей в Россию, отрицают «реализм переживаемого чувства», свиде-1елъствующий, согласно Белому, о возможности осуществления идеа­ла в будущем. Его формула такова: «России нет, но она будет!» В этой фразе ярко отражена специфика мышления художника, который был непримирим по отношению к больной России настоящего, к России, как он говорил, «помойной яме», и который при этом хранил веру в ее грядущее. Соединяющим звеном между настоящим и будущим был для Белого «прометеев огонь», горящий в душе русского человека. Таким образом, безотрадная картина современной жизни в произве­дениях писателя отнюдь не является показателем якобы тотального разочарования. Белый был способен видеть обнадеживающую пер­спективу именно тогда, когда наблюдал разрушение, смерть и кри­зисные состояния. «Если все вокруг трещит, писал он, это значит, что какой-то глубинный росток, пробиваясь наружу, рвет ее (культу­ры, жизни, души. - Н.М.) умирающие части».

Живое начало в русской душе с особой силой, по мненшо Бело­го, актуализировала революция. Отношение к ней Белого выявляет t-ro способность видеть ш внешними формами внутреннюю суть че-

6

ловеческих поступков, их скрытую религиозность, критерием которой было для писателя не догматическое умозрение, а моральный смысл происходящего. На фоне русских религиозных мыслителей Булгакова, Бердяева, Трубецкого, размышлявших о судьбе России в революции, позиция Белого и его единомышленников в этом вопросе, - Мереж­ковского, Вяч. Иванова, Блока, Иванова-Разумника, отличалась признанием имманентности живого религиозного духа жизни России, верой в ее будущее, которую не могли поколебать никакие факты дей­ствительности.

Вера Белого в Россию не означала его преклонения перед всем национальным как таковым. В русском характере он выделял как не­что безусловно ценное, гак и то, что подлежало, с его точки зрения, преодолению. И здесь Белый становился невольным участником про­цесса переосмысления ценностей национального менталитета, отреф-лектировэнного в философском сознании начала XX века. Оно обо­стрило внимание к безоглядному стремлению русского человека к идеалу при игнорировании им насущных задач повседневной дейст­вительности. Во время духовного кризиса 1907-1909 гг. Белый осоз­нал, что движение к будущему - это длительный и сложный путь, тре­бующий каждодневного творческого труда. В переломный период своей жизни он отдает предпочтение «живому делу», духовной трез­вости перед погружением в созерцательную бездну и умозрительным решением «мировых вопросов». Во многих статьях Белый скептически высказывается о мечте, которая пленяет русского человека, заставляя его забыть о действительности. Однако если многие мыслители нач. XX века считали ущербностью русского человека беспомощность в сфере «относительного и среднего», то Белый видел изъян русской мечтательности в ее отношении к абсолютному. Он полагал, что меч­та способна внушить иллюзию, будто истина открыта, а идеал обрел несомненную определенность и стал данностью. Но для Белого уст­ремление к идеалу и представление о нем как данности - два различ­ных принципа мир о отношения и два разных способа жизнестрои-тельства. Недаром «русская идея» существовала в сознании писателя как особого рода -экзистенция, которой любое представление о буду­щем результате наносит непоправимый ущерб.

Полемика Белого с Вяч. Ивановым объясняет, почему -автора «Петербурга» так страшило свойственное русскому человеку пред­ставление образов совершенного мира в настоящем. Картина мира Вяч. Иванова, мыслящего бытие как статичное и законченное целое, управляемое «нолей сущностей», с которой всецело должен соотно-

7

сить себя человеческий мир, хорошо оттеняет особенность взглядов Белого. Для последнего импульс к творению новой действительности заложен внутри личности, которая созидает свое подлинное «я» в не­прерывном диалоге с окружающей жизнью. На первый план для Бе­лого выходит отдельный человек и уникальные ситуации его внут­реннего самоопределения, из которых складывается не только собст­венная судьба индивида, но и судьба мира. Неподвижная форма идеала и чувство, что он уже осуществлен в действительности, опас­ны, с точки зрения писателя, потому, что подобная установка стано­вится препятствием для духовного напряжения личности, для раскры­тия истины в самом человеке, и, в конечном счете, - для творческого созидания будущего.

Во второй главе предметом исследования становится гак назы­ваемая «тоска о воле» в сборнике «Пепел». Тягостный образ действи­тельности в этой книге не исключает убеждения автора, что в глубине жизни совершается незаметный процесс преображения, о котором свидетельствует художественная логика произведения. Залогом буду­щего оказывается живая душа героя, претерпевающая сущностные изменения в кризисную эпоху.

Анализ композиции лирического сборника и образа «пахаря» позволили проследить диалог Белого с Некрасовым и выяснить, что автор «Пепла» скорее подхватывает и развивает важнейшие хуцоже-.ственные идеи русского классика, чем опровергает их, как утвержда­ют многие критики. Обоям писателям свойственна вера в будущее России, образ которого, однако, скрыт от лирического героя и досту­пен: только всевидящему «пахарю». Некрасовский подтекст у Андрея Белого выражает представление автора о сроках и условиях наступ­ления новой жизни. «Ведренный день», по его мнению, не стоит на пороге, приход этого дня нельзя почувствовать в ближайшее время, «увидеть впереди». Современная эпоха - тго эпоха погружения дня в «хмурый сумрак». И лишь пройдя через болезненный и сложный пе­риод, человек сможет выйти к новым перспективам.

Сопоставление редакций «Пепла» 1909 и 1923 годов выявляет, что от первого издания к последующим ощущение безотрадности рус­ской и шире - человеческой жизни становится все сильнее. Особую смысловую нагрузку в тексте 1923 года несет отмеченный Н.Скато-вым образ рокового колеса-кольца, определяющего движение смысла в каждой из поэм «Пепла». Все надежды героя, все его попытки как-то изменить качество своей жизни неизменно подавляются косностью и враждебностью окружающего мира. Но возникает парадоксальное

8

впечатление, что чем отчаяннее становится ситуация, тем явственней ощущается в страннике присутствие жизни. Оно обусловлено не пол­нотой и избытком сил, а пронзительным чувством боли, возникаю­щей при созерцании кризиса внутри и вокруг себя. Странник остро осознает пустоту н бессмысленность собственного существования, горечь своей доли, что и оберегает его от растворения в мертвенном пространстве. Безотрадная ситуация, на которую обречен герой по-•щы, при взгляде на нее не с бытовой, а с бытийной точки зрения ока­зывается внутренне плодотворной. Человеку, утратившему смысл и цель прежней жизни, открывается неведомый доселе духовный опыт.

Многие стихотворения «Пепла» содержат в своей основе зна­менитые- евангельские изречения. С нашей точки зрения, библейский контекст нужен Белому, чтобы показать метаморфозу, происходящую с современным человеком, который в момент слома привычных основ бытия способен изнутри воспринять слово божее, не услышанное людьми в момент пришествия Христа. Суть нового откровения со­стоит в осознании человеком своей внутренней «нищеты», откры­вающей путь духовного роста, обусловливающей напряженность внутреннего порыва к неведомым горизонтам жизни, который был назван Белым «тоской о воле». Н.Скатов справедливо отмечает, что у героев Белого отсутствует реальный объект стремлений, они «не зна­ют, чего ищут». Но данный факт не умаляет значимости внутренних процессов, показанных в «Пепле». Цель героя лежит не вне, а внутри «я», которое перевоплощается, обретая новое качество. Человек пока­зан Белым в той ситуации, когда он ушел от одного типа существова­ния, но не пришел к другому и все усилия духа сосредоточил в поиске.

На фоне статичного, закостеневшего в однообразии бесконеч­ных повторений мира обыденности (темы вокзального буфета, дач­ницы «в кисейной нежной шали») неблагополучный герой «Пепла» изображен «в непрестанном движении». В «Пепле» очевиден контраст между бытием тела, которое предстает безжизненным, бессильным, тождественным мертвенному пространству, и бытием духа, откуда исходит активный внутренний импульс, переданный благодаря оби­лию глаголов, используемых при характеристике героя. В связи с этим нам кажется не вполне справедливым распространенное мнение о наличии внЗ'Тренней жизни лишь в лирическом герое сборника. Безмолвный жест странника оказывается в «Пепле» подчас более красноречивым, чем какие бы то ни было словесные излияния.

Самоубийство и убийство персонажей «Пепла» - это внерассу-дочная отчаянная реакция человека на безысходность существования

и отсутствие отклика страдающей душе, Андрей Белый, осмысцяя те­му преступления, ориентируется прежде всего на опыт Достоевского и Вяч. Иванова («Эллинская религия страдающего бога»). В поступках героя, почти лишенных бытовой мотивировки, обнаруживается рели­гиозная потребность подлинного и всеобъемлющего единения с быти­ем. Но ни исступление во время убийства (Вяч. Иванов), ни покаяние (Достоевский) не несут для него положительного исхода, не освобож­дают душу от тоски и «горькой боли». На наш взгляд, Белому важно показать, что ни один из вариантов решения конфликта в рамках на­стоящего не может удовлетворить человека, так как все привычные варианты взаимодействия с миром уже исчерпаны, а новый еще не обретен. Ситуация, нарисованная Белым в «Пепле», оказывается тра­гически неразрешимой, ее исходом каждый раз становится смерть ге­роя, в момент которой, как это ни парадоксально, наиболее ярко вы­является его духовное начало.

В заключительных стихотворениях "Деревни" рисуется сцена казни. Конец приближается к приговоренному с неотвратимостью факта, в сонме осязательных деталей: железная решетка, дубовый столб, епитрахиль, крест и, наконец, петля. И герой реагирует на них внутренним порывом, в котором исчезают пределы, навязанные смер­тью. То, что очевидно для глаза, ощутимо для тела ("леденеет кровь"), не существует для духа. Смерть угрожает лишь не одухотворенному физическому существованию человека, но она бессильна предотвра­тить озареште, сущность которого не совпадает с бытием тела.

Для автора «Пепла» несомненно существует вера в будущее, ко­торая находит опору во внутреннем самоощущении героя, в его ду­ховной жажде, вспыхивающей в момент слома косных основ привыч­ного существования. В усилиях против о стояния героя действительно­сти, в его нежелании играть заданную жизнью роль, в непризнании им очевидности факта, формируется и крепнет внутренняя свобода личности. Мир заново становящейся души оказывается, по Белому, залогом преображенного мира будущего.

В третьей главе мы пытаемся оспорить распространенное мне­ние о том, что автор «Серебряного голубя» якобы не дает¹ положи­тельного ответа на вопрос о сущности спасительного для России пу­ти, а лишь пытается «художесгвенно изобразить опасности, угро­жающие» ей (А.В.Лавров). На наш взгляд, безрезультатные до сих пор попытки исследователей этого романа найти ключ к «русской идее» Андрея Белого объясняются тем, что ориентирами поиска неиз­менно оказываются «Восток» (Целебеево) и «Запад» (Гуголево). Но

10

I

они предстают в «Серебряном голубе» как эмблемы, образы мертвых, -разделенных культур. Духовные обретения Даръяльского связаны не с ними, не с тем или другим полюсом, а с причащением к глубинам хри­стианской культуры, которая оказывается мистической субстанцией «невидимой» жизни России как духовного целого. В результате тайна рождения будущего мыслится Белым неотъемлемой от сокровенной жизни человеческой души.

Если в «Пепле», в соответствии с лирической природой поэмы, изображено прежде всего страстное состояние души, воплощен порыв духа в чистом виде, то в «Серебряном голубе» Белый пристально на­блюдает как позитивные, так и негативные процессы внутренней жизни русского человека. Он пытается ответить на вопрос: почему стремление к свободе чаще всего оборачивается фактами жесткого закрепощения, духовного рабства.

Роман Белого свидетельствует, что главной причиной является установка человека на вне его лежащую готовую истину И неспособ­ность почувствовать рождение смыслов в самом себе. В реальных си­туациях «Серебряного голубя» такая менталыюсть проявляется в от­казе героев от го^-юа своего сердца ради знания чужой «головы».

«Голова» в романе - символ авторитарной власти, подавляю­щей личность. Эта власть предстает на страницах «Серебряного го­лубя» в разном измерении и в разном обличишто историческими фак­тами восточной и западной деспотии, то примерами правления Ио­анна Грозного, то главой секты голубей - Кудеярова, а то и просто дружеским советчиком, носителем «тайного знания» - Шмидтом.

Пятисотлетний полый дуб «с расщепом в виде оскала» симво­лизирует состояние русской жизни, лишенной внутреннего содержа­ния, расколовшейся на две половины. Дерево напоминает огромную мертвую голову и предстает в романе Белого, как нам кажется, свое­образной моделью русской истории, сформировавшей многовековую ориентацию личности на внешний, чужой авторитет. Автор «Сереб­ряного голубя» педалирует важньт исторический перелом, связанный с правлением Иоанна Грозного. В этот период вместе с гербом была воспринята византийская идея самовластия, которая, соединившись-с татарским влиянием, породила невиданный феномен русской деспо­тии, сказавшейся, в частности, в опричнине. Не случайно «трехвен-цовый» дуб, так же, как и «голубок с ястребиной головкой» («ястре­биная» в романе - это чаще всего «чужая» «хищная» голова), напоми­нает изображение российского герба, и там, где должен быть образ Георгия Победоносца, поражающего дракона, середина дуба пуста.

11

Ибо героя, который мог бы победить дракона, на Руси нет, хотя сам дракон жив до сих пор. Симптоматично, что дуб назван не только трехвенцовым, но и трехглавым. Это значит, что подлинный образ герба есть увенчанный дракон, несущий, согласно Белому, «тьму вос­тока», которая «есть и в западе».

Интересно, что главным местом размышлений Дарьялъского и его любовных свиданий оказывается дупло дуба, так как в Петре по­тенциально заложена возможность стать героем, победившим в себе дракона - безличное родовое начало, и осуществить путь, соединяю­щий в единое целое расколотые половины жизни. Перед Дарьяльским как будто открываются две перспективы: превратиться в Гермеса, собачья голова которого свидетельствует о восприятии божественно­го откровения, или - в опричника, рабски преданного столяру. Абрам, соблазняющий Петра вступить в секту, уже совершил этот выбор. Этот помощник Кудеярова утратил собственную индивиод'алыюсть, подменил свой дик собачьей личиной. В сцене у дуба «кудластый» Абрам, просунув голову в «красный оскал» дупла, напоминает грече­ское изображение Гермеса: человека с песьей головой. Но он Гермес («язык всех вестей»), ставший опричником («язьпфде» - шпионом сто­ляра). 06 этом же свидетельствует и прозвище Абрама - «сектантская собака»,

В славянской мифологии существует легенда о том, что челове­ческий род произошел от пары голубей, гнездившихся на дубе. Полый дуб, внутри которого соединяются два «голубя» - Дарьяльский и Матрена, напоминает утробу и символизирует ситуацию сотворения мира. Сектанты ждут рождения ребенка от физической связи влюб­ленных, тогда как ребенок - «младенец Гермес», то есть образ души самого Петра, которая должна возродиться, воскреснуть в нем.

С детства Дарьялъского преследует ощущение утраты собст­венной души, ее словно кто-то похитил еще до рождения ребенка. Символические рудименты текста свидетельствуют о том, что душа Петра находится в плену родового прошлого. Некоторые воспомина­ния героя, когда его поражает нечто, имеющее отношение к жизни души, но не вытекающее из реальной биографии, подобны открове­нию. Так, важнейшие моменты сцены обморока у окна, пережитого Дарьяльским в детстве, содержат в себе аллюзию на развязку семей­ной драмы Карамазовых. Родовая тайна семьи Карамазовых оказы­вается напрямую связана с тайной души Петра, который в «минуту забвения" ощущает себя в роли Карамазова-отца. Предотвратить перспективу карамазовской судьбы в жизни героя может только осоз-

12 "

иаыие им «позорной» родовой тайны как своей. Подобная задача ак­туальна и дтя отношений Дарья:и>ского с Матреной. Безобразный облик женщины, Души, России, писал Белый в статье о Блоке, иска­жен до неузнаваемости чарами колдуна. Задача любого художника не поверить видимости, суметь почувствовать, что за образом «великой блудницы» скрывается «светлая жена» Катерина. Любовь помогает Дарьяльскому ощутить в женщине - своей возлюбленной -не чуждое и враждебное существо, а часть самого себя, увидеть в ней образ России, откровение собственной души. Но он подчас изменяет непосредственной интуиции, идущей из сердца, когда ему вдруг ка­жется, что его любовь не свободное чувство, а наваждение столяра -«колдуна».

Вернуть себе душу Дарьяльский может только пройдя путь внутреннего самоопределения, подсказывающего герою необходи­мость жертвенною акта любви к другому (к Родине, к женщине). Подлинное соединение с народом осуществимо, по мнению Белого, не в том случае, когда свое содержание подчиняется чужому (установка «голубей»), а когда чужое обретается изнутри собственной души. Именно поэтому ему казалось бесперспективным не стремление к со­единению с народом, а саморастворение личности в безличной родо­вой стихии.

Анализ романа не подтверждает распространенную точку зре­ния о роковом характере вступления Дарьяльского в секту и его вле­чении к Матрене. Наблюдения за вехами пути Дарьяльского склоня­ют к выводу, что для Белого главное заключается не в событиях, а в отношении героя к ним, в его внутренней реакции. Потому и эпизоды судьбы Дарьяльского оцениваются писателем в соответствии со спо­собностью или неспособностью героя прислушаться к своей душе, быть чутким к ее сокровенным откровениям.

В конце романа героя настигает «карамазовская» смерть, - он погибает от удара по голове, - но в этой смерти присутствует и аллю­зия на участь Иоанна Предтечи, намекающая на то, что в судьбе Дарьяльскою определен путь к хрядущему воскресению. Его духов­ные искания указуют на возможность преображения мира лишь через личность, чувствующую свою интимную причастность к целому и осознающую ответственность за него. В этом синтезе личности и це­лого тот «третий путь», который соединит расколотые половины жизни, изживет «пустоту» пятисотлетнего луба. С точки зрения Бело­го, будущее за рожденным в человеке христианским импульсом, дей-

13

ствия которого сказываются в поступках и Дарьялъского, и попа Го-локрееговского, и Ивана Огня.

В четвертой главе выявляется, что позитивная концепция «Пе­тербурга» связана не столько с образом автора, который превращает повествование о страшном мире в сцену веселой игры (М.Дрозда), и не с идеей выхода героев «за себя», «вне себя» в моменты особого со­стояния сознания, когда открывается его «второе пространство» соз­нания (В.Пискунов, Н.Барковская), а главным образом с процессом пробуждения сердца, возрождением в человеке его сокровенного «я».

В главке «Петербурга», где речь идет о «прыжке над историей», показаны два варианта развития событий в последней битве. Первый, рисующий погружение в водные хаосы, можно определить словами из романа: «гибель без возврата». Второй - это преображение жизни, символизируемое восходом Солнца (в черновике - Солнца-Христа). Но автор оговаривается, что Солнце может и не взойти.

Что же является условием восхода Солнца? Роман «Петербург» дает на это определенный ответ: открытие сердца навстречу другому человеку. Именно те сцены, когда герои проявляют чувства жалости, сострадания, любви, сопровождает образ восходящего солнца. Таким образом, «озарение» сердца является в романе главным условием бо-говошюшения, появления Солнца-Христа.

С нашей точки зрения, «прыжок над историей» в «Петербурге» действительно происходит, но происходит неприметным образом, в глубине человеческого сердца, и потому концепция Белого кажется подчас неуловимой.

Необходимостью подчеркнуть первостепенность жизни сердца в деле преображения мира мотивирован, по нашему мнению, отказ Белого от симбиоза образов Солнца и Христа в главе, повествующей о «прыжке над историей». Такое соединение определило бы объек­тивный, внешний по отношению к человеку характер богов оплоще-ния, что было неприемлемо .тля Белого, который отмечал: «Я пости­гаю не иконописный Лик Христов, а Лик, встающий в средине своего собственного сердца (...)». (Цит. по кн.: Лавров А.В. Андрей Белый в 1900-е годы. М., 1995. С.125.) Важностью для Белого внутреннего по­стижения истины объясняется также призрачность «длинного и пе­чального», его кукольный маскарадный облик, его бездейственность по отношению к людям, ибо для того, чтобы образ Христа перестал быть призрачным, он должен, полагает Белый, родиться в человече­ском сердце.

14

Определяющее значение сердца в духовной жизни человека, пе­реживающего переход от одной эпохи существования к совершенно иной, демонстрирует и выбор Белым контекстов для своего романа. Мы доказываем .что посредством восстановления связей «Петербурга» с «Медным всадником» Пушкина, «Балаганчиком» и «На поле Кули­ковом» Блока, «Cor ardens» Вяч. Иванова, «Золотом в лазури» Баль­монта, музыкальными драмами Вагнера.

«Слабое» сердце в «Петербурге» делает человека способным к подвигу, к противостоянию силам, которые посягают на его судьбу и свобод}'. Актуальной в романе становится тема безумия и бунта ма­ленького человека, воспринятая писателем сквозь призму пушкинской поэмы «Медный всадник».

Андрей Белый в статье о «Медном всаднике» различает два ви­да безумия. Это безумие Евгения в финале поэмы, когда герой пре-вращаетея в «идиота», морально раздавленного силой медной статуи, и безумие бунтующего Евгения, открыто бросающего вызов «кумиру на бронзовом коне». Во втором случае потрясение ведет героя, со­гласно Белому, к «страшному прояснению сознания». Евгений спосо­бен в этот момент воспринять подлинную суть происходящего. Безу­мие здесь является глубоко личностной, нравственной реакцией на наводнение, оно, по сути, воспринимается Белым как откровение, озарение души героя. Как это ни парадоксально, но мятеж Евгения в трактовке Белого можно расценить как момент внутренней тишины, когда человек приходит в непосредственное соприкосновение с сокро­венной глубиной своего «я».

Фигура Евгения являет для Белого два разных полюса лично­сти, напряжение между которыми определяет внутреннюю борьбу современного человека за свою подлинную сущность. В роли пушкин­ского Евгения, сталкивающегося с Медным всадником - внешней во­лей, подавляющей личность, оказывается почти каждый из героев «Петербурга». Бе.тьгй ставит своих персонажей подчас в одинаковые жизненные обстоятельства для того, чтобы подчеркнуть отсутствие роковой предопределенности в их судьбах, возможность человека са­мому выбирать образ своего «я». Так. например, в сознании младше­го Аблеухова и Ликутина возникает одинаковый замысел преступле­ния. Причем, аналогичны способ и инструмент (ножницы), сопровож­дающие два убийства: реальное (Липпанченко) и воображаемое убий­ство сыном отца. Но если Дудкин «гибнет без возврата», напоминая в этот момент «идиота» Евгения и ч финала пушкинской поэмы, то Аб-леухов приближается к иному полюсу .личности Евгения. В решаю-

15

щий момент он находит в себе силы сказать бесповоротное «нет» тер­рористическому акту. В эпилоге мы видим Николая Аполлоновича в самом начале духовного пути к истине, по которому в свое время шли Христос (упоминание о Назарете) и Ницше (на Аблеухове поддевка верблюжьего цвета). Таким образом, изначальная деформирован-ность человеческого «я» не становится в романе абсолютным и неиз­менным законом. Почти в каждом из героев в момент потрясения об­наруживается человечность, дальнейшее раскрытие или подавление которой определяет развитие последующей судьбы.

Негативную форму безумия Белый определял как «безумство сердечное», суть которого, па наш взгляд, совпадала для него с дио-нисийским безумием в трактовке Вяч. Иванова. Безумие, ведущее к тишине озаренного мудростью сердца, отличается, по Белому, от «безумства сердечного», наличием в человеке внутреннего стержня, способности к волевому самоопределению. Дионисийское безумие, или «безумство cq^e4Hoe»> наблюдается в романе во время «расширения сознания» героев, которое сопоставляется с растерзани­ем Диониса. Это бесконтрольное проявление стихийного начала в человеке, завладевающее им помимо воли и приводящее к деформа­ции личности. Так, результатом выхода Ник. Аблеухова «из себя» становится не слияние с Богом, как полагал Иванов, а превращение в «великана с преогромной идиотской головой».

Анализ «Петербурга» обнаруживает, что глобальные проблемы России: соединение интеллигенции и народа, освобождение народа от власти самодержавия - решаются в романе на конкретном человече­ском уровне, на примере отдельных судеб. Белый показывает, что ис­токи пропасти между интеллигенцией и народом коренятся в непони­мании друг Друга близкими людьми, а порабощение народа автори­тарной властью - в неспособности отдельного человека противосто­ять внешнему влиянию. Только «прыжок над историей» или пробуж­дение сердца может освободить Россию от призрачного Летучего Голландца, Медного Всадника, который на метафизическом уровне символизирует образ Бога, внеположного человеку, на уровне исто­рии - силу самодержавия, порабощающего народ, на уровне индиви­дуального «я» - привычку подчиняться давлению обстоятельств, а не внутреннему чувству.

Заключение. Исследование творчества Белого показало, что в сознании писателя была жива Bqja в преображение России, возмож­ность которого он связывал с внутренними процессами становления человеческой души. Подход к наследию Белого с позиции «русской

16

идеи» позволил увидеть способ воплощения и сосредоточие идеала в художественном творчестве писателя, где изображается не само рож­дение нового, а лишь духовный импульс, исток преображения мира, эмбрион его it)идущего качества. В сборнике «Пепел», романах «Се­ребряный голубь» и «Петербург» последовательно углубляется пред­ставление Белого о пути к совершенному бытию. В «Пепле» страст­ный импульс, руководящий всеми проявлениями героя, осознается писателем как зерно новой духовности, которое может стать основой возрождения человеческой души. В «Серебряном голубе» определяется направление духовного пути к подлинной действительности. Он ле­жит через жертву узко индивидуального начала в человеке ради вос­кресения его подлинного «я», находящего себя в «другом». В «Петербурге» же дан намек на начало преображения жизни, происхо­дящего в глубине человеческого сердца. «Прыжок над историей» - это и есть верность сокровенной основе личности, преодоление веками заложенной установки на высшую объективную истину, внеполож­ную человеку, и внешний социальный авторитет. Но и в «Петер­бурге» о безусловном положительном итоге говорить пока рано. Воз­никающие между героями «Петербурга» минуты взаимопонимания, сострадания, любви, а также способность некоторых персонажей к внутреннему выбору не есть еще восход «последнего» Солнца, окон­чательное преображение человеческой природы, а всего лишь обеща­ние его. Для того чтобы в человеке возобладала его светлая сущность, необходима постоянная борьба m свое «,я», начало которой уже по­ложено в судьбах героев произведений Белого.

«Смысловой центр» творчества Белого - в оригинальном разви­тии «русской идеи», ее художественном осмыслении как особой мен-тальности русского человека, как «третьего» пути, преодолевающего раздробленность современного мира.

Основные положения диссертации изложены & следующих рабо­тах:

1. К истолкованию III симфонии А.Белого «Возврат» // Сбор­ник научных работ аспирантов и студентов. - Омск: Изд-во ОмГПУ,

1995. -С.10-12.

2. Гоголевский мотив в «Серебряном ro;iy6e» А.Белого // Школа филологического ремесла: Науч. сб. / Омский педуниверситст. - Омск,

1996. -С.30-38.

3. Идеал «реальнейшего» у А.Белого И Художественная инди­видуальность писателя и литературный процесс XX века: Тезисы док-

17

яадов. межвузовской научной конференции. - Омск: Изд-во ОмГПУ,

1997.-С.8-11.

4. «Тоска о воле» в «Пепле» А.Белого // Гуманитарные исследо­вания: Ежегодник. Вып. 3. Ч. I: Сборник научных статей. - Омск: Изд-во ОмГПУ, 1998. - С.Ш-136.

5. Пушкинская тема безумия в интерпретации А.Белого // Пуш­кинский альманах. Юбилейный выпуск. - Омск: Изд-во ОмГПУ, 1999. -С. 134-143.

6. Слово Пушкина в «Петербурге» А.Белого // Национальный гений и пути русской культуры: Пушкин, Платонов, Набоков в конце XX века: Материалы регионального симпозиума. 8-10 июня 1999г. Вып. 1.-Омск: Изд-во ОмГПУ, 1999. - C.8I-88.

7. «Русская идея» в начале XX века (А.Белый и русские религи­озные философы) // Гуманитарные исследования: Ежегодник. Вып. 4. (в печати).